мистика, nc-17
Марбл Шорс, июль 1991 года
Смесь викки и шаманизма с ма-а-аленькой капелькой вуду, приправленная паранормальными явлениями и фольклором, в декорациях маленького американского городка.
лучший игрок
Рамеш поднимает голову, втягивает носом воздух; сентябрь пробирается из леса, точно крадущийся зверь, Рамеш — следопыт, идущий по пятам.
читать пост полностью >>
24.07 Форум закрыт. Спасибо всем, кто был здесь.
28.06 Котики, постов от гейм-мастера не будет до конца недели.
UPD: место в квесте забрала Мэдс.
26.06 Требуется замена Лэнни в квест. Стучаться к Ким.
25.06 Начинаем первый этап определения лучших в этом месяце.
UPD: квесты разошлись за один вечер как горячие пирожки, чему мы несказанно рады. Желаем всем удачи и надеемся, что те, кто в этот раз не успел, в обиде не останутся.
14.06 Наконец-то началась запись в первые квесты!
01.06 Пути назад нет — Марбл Шорс открывает свои двери.
29.05 Мы еще не открылись, но уже близки к этому.

Marble Shores

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Marble Shores » и было лето золотых садов как » смеркание


смеркание

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://s019.radikal.ru/i609/1706/d9/174aee17413c.png

Волны выбрасывают бутылки,
способные вместить всё море

ellie fish х kim sanders
20 октября 1990 года, вечер
берег

Элли видит со своего маяка одинокий огонек и не может сдержать любопытства.

0

2

Элли нравится тяжелый туманный наволок над спокойной водой, и как в нем тает свет от огромного стеклянного глаза на самой верхушке маяка, нравится безликое шипение радиоприемника, и как Смотритель  суматошливо крутит его колесико в попытках поймать любимую радиостанцию и нетерпеливо постукивает пальцами по столу.
Большая стрелка на восьми, а маленькая указывает на четыре.
Фиш, привстав на носочки, выглядывает в крохотное маячное окно, пыльное и с изломанной трещиной в верхнем левом углу, и почерневшей ложкой размешивает в толстобокой кружке – с отломанной и криво приклеенной обратно ручкой - остывший ровно двенадцать минут назад чай.
- Мне скучно, - Смотритель лениво хмыкает в ответ – по вечерам он кажется Эллиот угрюмым и нахмуренным, словно черный осьминог, по самые глаза зарывшийся в песок, - и Фиш, вздохнув горестно и разбито, бросает в свою кружку щепотку морской соли.
Большая стрелка на восьми, а маленькая указывает на шесть.
Сумеречное небо с каждой минутой все больше сереет и заливается пунцовым румянцем у самого горизонта, громоздкое и напряженное, будто вот-вот хлынет дождь, оно опускается все ниже и укутывает в глубокую осеннюю дрему. Вечера там, в море, - думает Элли и прикладывает перепончатую ладошку к холодному окну, - совсем не такие.
Она украдкой поглядывает на Смотрителя – позавчера он достал из кладовки потрепанную коробку, заклеенную строительным скотчем, и высыпал из нее гору блестящих фишек и разноцветных карточек.
- Это моя любимая детская настольная игра, - сказал он Фиш, надел новенькие кроссовки и ушел в супермаркет, чтобы купить упаковку самого дешевого чая, немного овсяного печенья и новую лампочку.
- Мне скучно. Может быть, сыграем в ту игру? – но Смотритель снова хмыкает, безжизненно  и вяло,  и разворачивает вчерашнюю газету с большой кляксой от пролитого кофе прямо посередине. Элли глухо стонет, безропотно опустив голову, и допивает чай, слишком крепкий и отвратительно горький.
Большая стрелка на восьми, а маленькая указывает на девять.
Где-то вдалеке у самого берега загорается вдруг огонек, ослепительно-яркий и маленький настолько, что Фиш может уместить его в своих руках; она прислоняется лбом к стеклу и вглядывается в этот кусок света так пристально, что начинают болеть глаза.
Маяк в ту же секунду становится слишком темным.
Позавчера Смотритель все же забыл купить лампочку.
Эллиот спрыгивает с тонконогого стула и набрасывает на плечи клетчатое покрывало с прожженными дырами.
- Фиш, ты далеко?
- Я не пойду в море.

Воздух за дверью маяка с привкусом свежей рыбы и высохших водорослей.
Элли бежит по самой линии прибоя, и волны белесыми барашками разбиваются о ее босые ноги – Фиш заливисто смеется и крепче прижимает к груди покрывало, уже немного намокшее от соленых брызг. Берег начинает казаться ей бескрайним, удивительно широким и шумным - словно где-то рядом откалываются от вековых стен и с грохотом падают в воду глыбы льда, - и светлым, залитым самым настоящим северным сиянием.
Эллиот вдруг чувствует себя дома.
Огонь, полыхающий почти у самой воды, сбивает ее с толку,  и Фиш замирает чуть поодаль, озадаченная и изумленная. Этот свет не похож на маячный – он трещит, слепит глаза и взмывает вверх множеством искр.
- Это твой маяк? – Элли цепляет взглядом фигуру рядом с костром и кутается в свое покрывало, - Он слишком маленький, его не будет видно с моря, - она все же подходит ближе и протягивает перепончатую руку к огню. Он совсем такой же теплый как огонь от спичек, которыми Смотритель зажигает оплавившиеся свечи, если забывает купить лампочку.
Сколько спичек нужно, чтобы разжечь такой огонь?

+2

3

Ким с матерью крепко поругались – из-за какой-то чуши, спустя пару часов она уже не может вспомнить, но в груди все равно засело чувство обиды. Домой она не вернется до рассвета.
Она катит свой верный велосипед на пляж и бросает его на берегу, утопающим во влажном песке, а сама бродит вокруг, копаясь в выброшенном на берег волнами и не слишком ответственными гражданами хламе в поисках веток и всего, что может гореть. Песок налипает на кроссовки, местами даже на носки, в итоге она психует и стаскивает и то и другое, бросая рядом со своим железным конем и красной спортивной сумкой. Пальцы ног погружаются в холодный песок и она не может сдержать мелкой дрожи, но вскоре привыкает.
Собранные ветки местами полусырые и никак не хотят гореть, она изводит почти весь коробок спичек, прежде чем показывается слабый огонек, и она скачет вокруг него, беспокоясь, как бы острый морской ветер его не затушил. Этим огнем она хочет уничтожить кучу мусора и накопившиеся обиды, а их внутри так много, что понадобится костер побольше, такой, чтобы обошел берег и перекинулся на город, а потом на фермы, на лес, в котором где-то прячется колодец, и дальше, дальше, дальше! … так что все из себя ей не выжечь, что-то да останется – хоть на донышке.
Отблески пламени плещутся на дне зрачков. Она представляет, что костер – это звезда, все ярче и ярче горящая в сгущающихся сумерках, и думает о том, как бы её назвать и стоит ли загадывать желание, если она уже лежит, и сбудется ли оно в таком случае. В тенях слоняются тихие и невидимые (всем, но не ей), наполняющие берег своим скорбным шепотом и сиротливыми завываниями, Ким уже давно научилась их игнорировать, но иногда их одиноким голосам удается её зацепить.
Она подходит к самой кромке воды и погружает в неё руки – соль жжет мелкие ранки на её пальцах и порезы (старые и почти зажившие и совсем свежие, кровоточащие еще недавно) на кистях. Потом возвращается к своему месту, скидывает куртку и бросает прямо на песок (ежась от пробирающегося под одежду холодка), достает из сумки толстый бутерброд с ветчиной и сыром и откусывает от него внушительный кусок. Она чувствует себя одинокой, но гордой в своем одиночестве, путешественницей, остановившейся на ночлег. А в конце пути её ждет нечто удивительное, и она мысленно перебирает варианты возможного будущего - пытается назвать неопределимое.
Какое-то время для неё проходит в молчаливом наблюдении за дребезжанием огня, но потом она слышит звук – шлепанье босых ног по песку, и голос, заставляющий её вздрогнуть и нервно рассмеяться, ведь на секунду она даже испугалась.
В всполохах огня ей удается разглядеть перепонки на пальцах. В этом городе – обычное дело.
- Нет, не маяк, - она качает головой и пожимает плечами, как бы давая понять, что сама толком не понимает что это такое.
- Осторожно, обожжешься, - предупреждает она, но незнакомая ей девчонка так доверчиво тянет к пламени руки, будто это самая безопасная вещь на свете. Она скользит взглядом по хрупкой фигурке незнакомки, почти призрачной, пытаясь угадать, сколько ей лет.
Ким поднимается с места, ловко подцепляет пару веток из оставшихся для поддержания жизни в огне и бросает в костер. Они трескаются, шипят, разбрасывают искры, как будто ведут между собой только им понятный разговор.
Ким – не из болтливых, заставить её первой начать беседу очень трудно, так что она стоит в хмуром молчании и наблюдает за всполохами пламени, будто бы позабыв о перепончатой девчонке, а потом, не выдержав, не глядя в её сторону, вдруг протягивает бутерброд с коротким:
- Будешь? – и сразу же - Откуда ты тут?

+1

4

Ночь наступает неотвратимо и живо. Фиш оглядывается на полосу воды, которую зовет своей жизнью, Фиш видит всполохи густо-оранжевого и ализаринового на изломах волн или переливающиеся червонным золотом монетки на самом дне, Фиш слышит, как дребезжит это пламя в кротком волнении.
Элли думает о том, что будет, если прямо сейчас вдохнуть невесомую, раскаленную докрасна пыль, срывающуюся с жалящих зябкое октябрьское небо языков, сосредоточенно сжимает губы в тонкую бескровную полоску, чуть хмурит брови. Море за ее спиной – и вокруг – нервно размахивает чешуйчатым драконьим хвостом вдоль берега, оно сбито с толку, расколото самим собой на сотни кусочков разноцветных бутылочных стекол и витражной мозаики.
- Нет? – хриплый голос Фиш разбивается о песок тихим звоном, и она озадаченно вскидывает брови, растерянная и смущенная: свет без маяка – небылица и глупость.
Света без маяка не бывает.
Никогда.
Нигде.

Сухие ветки трещат, багровеют и вспыхивают стремительно, слепя глаза вспышками старого полароида, снопы искр взлетают до самого неба и выше – Элли сощуривает глаза, морщит лоб и сжимает пальцы, на самых кончиках зудящие от жаркого воздуха, нескладно, словно они переломаны в каждой фаланге. Она улыбается, проницательно и легко, одними уголками, - и снова, когда раскрасневшиеся ветки бесследно исчезают среди отуманенных сизо-серым пеплом и горьким дымом углей.
Фиш оборачивается на чужой голос, и в сверкающем огненными всполохами полусвете ее расхохотавшийся из-под челки острый взгляд цепляется за лазурную макушку, перепачканную морем и синеющими волнами. Время останавливается сейчас – как  и всегда, когда вода встречается с сушей, – сгорает в трескучем пламени и тонет в рычащей клыкастой драконьей пасти.
-Откуда ты приехала, Фиш?
Элли натягивает покрывало до самых губ, прячет открытые плечи в нелепом клетчатом коконе с прожженными дырами и пятнами от кленового сиропа, делает несколько шагов, уродливо-маленьких и бессмысленных, таких, что ноги вязнут в песке по самые щиколотки. Волосы от соленого ветра вьются мелкими кудрями и налипают на побелевшие от холода щеки – Эл смахивает неподатливые локоны с лица чуть подрагивающими пальцами и, помедлив секунду, принимает из рук незнакомки бутерброд. Хлеб на маяке почти никогда не бывает таким же мягким как этот – Смотритель каждый раз забывает убрать его в хлебницу, оставляя на всю ночь прямо на столе, и за завтраком им приходится срезать хлебную корку, обветренную и жесткую, тупым ножом для масла.
Смотритель говорит, что черствый хлеб ничуть не хуже свежего.
- Оттуда, - задумчиво протягивает Фиш, указывая взглядом на белеющий вдалеке маяк, - У нас не работает лампочка.
Элли снимает с бутерброда начинку – ломтик сыра и ломтик ветчины - и тут же бросает ее в сторону моря, голосистым чайкам, белыми лоскутами рассекающим прозрачную темноту. Хлеб в самом деле оказывается неожиданно мягким и сладким на вкус, прямо как тот, что Эллиот пробовала в пекарне недалеко от рыбного рынка.
- Меня зовут Элли, - ее певучие согласные похожи на накат волны, а собственное имя отскакивает от языка перламутровыми жемчужинами, - но Смотритель зовет меня Фиш.
Щеки Эллиот розовеют каждый раз, когда она говорит о нем.
- Зачем тебе такой огромный, - Фиш замолкает на секунду и щелкает языком, - огонь? Ты замерзла?
Элли снова смотрит на море, застывшее на волосах девушки пронзительной берлинской лазурью, и окунает в него перепончатую руку, бездумно и легковесно, – васильковые пряди стекают с худых пальцев, и Фиш думает о том, что это море почему-то теплее любого другого.
Время останавливается сейчас – как  и всегда.

Отредактировано Ellie Fish (2017-07-08 22:47:46)

+1

5

Ким смотрит в сторону маяка, чуть щурясь. На какую-то секунду она представляла себе сказочный замок из кораллов и ракушек, поднявшийся из морских глубин – а это всего лишь маяк, мимо которого она проходила не раз и не два, и он стал такой же привычной частью её жизни, как густые мэновские леса и пьяные шахтеры. Давно, в далеком детстве, еще при старом смотрителе, который вечно ворчал и замахивался на незваных гостей палкой, они с братом порывались искать внутри сокровища, но не нашли ничего кроме старых досок, а теперь оттуда появляется странная девица, которая глядит так, будто сам мир – величайшее сокровище.
- Я Кимберли, но никто меня так не зовет, так что можно просто Ким, - говорит она и едва сдерживается, чтобы не спросить, нашла ли Элли своего волшебника из Изумрудного города? Если подумать, Ким ничего не знает о русалках. Элли выбросила сыр и ветчину – отличные, между прочим, сердце кровью обливается от взгляда на такое расточительство! – потому что она их не любит или потому что русалки в принципе такое не едят? Изображать из себя юного натуралиста и засыпать девчонку вопросами об её рационе будет как-то грубо даже по меркам Ким – одно дело посылать окружающих к херам и совсем другое – оценивать их только как занятную диковинку.
- Нет, не замерзла, - Ким пожимает плечами. – Просто так получилось, - не пытаться же объяснить, в самом деле, что в этом огне она пыталась сжечь все самое неприятное, что в ней есть? Проще, правда, прыгнуть в костер целиком, чем пытаться вырезать из мясной туши по имени Ким Сандерс подгнившие куски. Сейчас  эта мысль самой Ким кажется невероятной чушью, озвучивать такое – совсем не круто.
– Но большой костер лучше маленького, верно? – она подкармливает пламя очередной веткой и то благодарно трещит – ненасытное.
Чужое прикосновение – легкое, доверчивое, совершенно естественное – Ким словно режет битым стеклом, из ран вот-вот начнет сочиться гной, слизь и что там еще может быть у неё внутри (явно ничего хорошего, как же еще?). Она шумно втягивает ноздрями воздух, делает неловкий шаг назад и скользит в вязком песке (болото, это похоже на болото), теряя равновесие. «Не трогай», выкашливает она. В попытке как-то его удержать она спешно хватается за одеяло Элли, за саму Элли, и тянет её за собой. Они плюхаются в песок, тот в волосах, за шиворотом.
- Прости, прости, - говорит она, чувствуя, как песок скрипит на зубах, и поспешно отодвигается, глядя на Элли с осторожной подозрительностью. Нельзя сказать, что она боится прикосновений: она может хлопнуть Джерси по плечу или сидеть с Флоренс на кровати спина к спине, (очень редко, расчувствовавшись) обнять мать, уткнувшись в её пахнущие лавандовым мылом волосы, и все будет в порядке в большинстве случаев. Разлад в душевное равновесие вносит контакт с чужаками – чего от них ждать Ким не знает. В этом отношении она чем-то похожа на кошку, которая даже «своим» не каждый раз даст себя погладить.
Она садится, складывает руки на согнутых коленях и утыкается в них, всем своим видом прося, чтобы её не трогали.
Не трогали.
Ким похожа на старое бритвенное лезвие – если неосторожно взять, то можно пораниться. Лучше не подпускать к ней детишек, в мусор, в мусор её.
Конечно, она принимает Элли за ребенка – разве могут быть у взрослого такие глаза? От их взгляда чувствуешь себя виноватым, даже если ты почти святой. Ким не может на неё смотреть.

0


Вы здесь » Marble Shores » и было лето золотых садов как » смеркание


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC